Мила (lbond47) wrote,
Мила
lbond47

Наталия Малаховская: "Этих скотов мучает избыток тестостерона, и поэтому – ничего не поделаешь.

Оригинал взят у philologist в Наталия Малаховская: "Этих скотов мучает избыток тестостерона, и поэтому – ничего не поделаешь...?"
Автор текста: Наталия Малаховская, деятельница феминистского движения, писательница, художник, исследовательница русских сказок, автор книг: "Возвращение к Бабе-Яге" (2004), "Апология на краю: прикладная мифология" (2012) и др. В 1979 г. была одной из основательниц совместно с Татьяной Мамоновой и Татьяной Горичевой альманаха «Женщина и Россия», журнала «Мария». После высылки из СССР в 1980 г. живет и работает в Австрии. По моей просьбе она прокомментировала "Ночь длинных рук" в Кельне, когда толпы озверевших мигрантов совершили массовые изнасилования немок. Это вызвало волну протестов в Германии, однако, проблемы с беженцами испытывает не только Германия, но и другие страны ЕС. Власти же стараются всячески замалчивать их преступления и затыкать рот тем, кто пишет о разгуле преступности среди беженцев. Так, в Голландии полицейские ходят по квартирам граждан и заставляют их удалять «неправильные» посты про мигрантов в Facebook. Вот что об этом пишет Наталия Малаховская, живущая в Австрии.



НА ПЛОЩАДИ ПЕРЕД СОБОРОМ В КЁЛЬНЕ

Для того, чтобы понять, что же такое это было – то, что произошло под Новый год на площади перед кёльнским собором, надо вытащить из слова обалдевшие четыре буквы корня и вставить вместо них многоточие – или не постесняться и поставить те самые две, оставшиеся от корня буквы. Эти о..евшие массы – кого? Людей не скажешь, потому что они сняли с себя человеческое достоинство, превращаясь в то самое, что знаменитый австрийский автор Michael Кöhlmeier назвал непонятным для нас словом Arschloch, в буквальном переводе означающим «задний проход». Но только на очень неприличном уровне. Итак, поищем-ка и мы в нашем мате подходящее слово. Мудак? Слабовато? Тысячи мудаков – тех, которые всего за пару минут до случившегося были человеками, представителями биологического вида хомо сапиенс, но вот вдруг почему-то решили, что это как-то веселее и приятнее, снять с себя все задвижки и превратиться в то самое, чем они являются (в их собственных глазах) на самом деле.

В их собственных глазах? Тут было, скорее, как-то не до глаз. Глаза – это что-то слишком возвышенное и чужое, оторванное от действительности, для описания этого случая. Кöhlmeier говорит, что среди беженцев (арабов?) не больше задних проходов, чем среди любых других человеков, но он не учитывает того перехода количества в качество, которое явно состоялось и на этой площади, как и на многих других площадях: как в 1938-м году на Хельденплац в Вене, где бывшие человеки выдернули, как один выкинули на помойку содержавшиеся в их головах задвижки и в упоении неземного восторга вскидывали вверх руки с истошным воплем «Хайль! Хайль!». Так и совсем недавно на Тахиаплац в Каире те же самые толпы задних проходов (см. перевод) предавались той же самой игре, которую просто повторили, на этот раз в Кёльне: снимали с себя то, что позволяло определить их как человеков, и превращались в липкие щупальцы... в подлые взглядики, заползающие и раздевающие с грязным подхихикиванием... в месиво приматов, у которых головы, казалось бы, оставались на месте, но это был обман зрения.

Толпа – это не то, что один человек. Один может быть человеком и даже личностью, но в толпе как-то само собой разрешается всё это с себя снять, как ненужный груз, как давящую повязку. Почти как в революционной песне: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил, чёрные дни миновали, час искупленья пробил!» (цитирую по памяти, одну из своих любимых песен и сама прихожу в отчаянье от такого очевидного сходства, но ничего не поделаешь – что есть то есть!).

ТЯНИТОЛКАЙ?

Поначалу показалось было, что возникшая ситуация может быть описана с помощью возвращения к сказочному образу Тянитолкая: придуманного существа, у которого кроме одной головы спереди ещё одна – сзади. То есть проблема беженцев кроме первоочередной – как спасти тонущих в морях вокруг Европы – приобрела ещё одну голову – как спастись от них самих тем, кто привык жить в Европе по своим собственным, а не привнесённым извне правилам? Помню, что 9-го декабря на семинаре литгруппы, когда зашёл разговор о тех опасностях, с которыми нам предстоит столкнуться в связи с наплывом беженцев, я сказала, что эмансипация женщин в наших краях – дело непрочное, хрупкое (с чем согласились все присутствующие), и как бы беженцы не научили наших мужчин, до чего ж это приятно – вернуться в лоно родного дремучего патриархата. «Как бы не вышло так, что нам самим придётся носить одежду, полностью закрывающую всё лицо и тело». Это было всего за 22 дня до скандала в Кёльне – и не только в Кёльне. И в том самом городе, где живу я сама, после новогодних праздников были нападения арабских мужчин на европейских женщин, местных и приезжих, молодых и старых, так что власти города предложили женщинам не появляться по вечерам на улицах в одиночку – чем не призыв носить чадру?

Но постепенно стало ясно, что у этой палки не два конца, а так много ответвлений, что это уже не мёртвое приспособление – палка – а живая ветвь с ответвлениями или, чтобы ещё легче представить себе, о чём речь, цветок с серединкой и несколькими лепестками: эти лепестки не связаны напрямую друг с другом, но связаны с серединкой. О которой пока умолчу. Сначала хочу обратить внимание на некоторые из лепестков.

• Кöhlmeier высказывает предположение, что «непомерное («массивное») Добро не может не вызвать противоположной реакции, является импульсом для вспышки непомерного, массивного Зла». Но откуда взялось это массивное Добро – это гостеприимство огромных масс немцев по отношению к беженцам? Тут придётся развернуть фолианты истории – которые, впрочем, в прошлом году в связи с годовщинами 1945-го года чуть не каждый день разворачивались на экранах немецких телевизоров, упрекая, вызывая угрызения совести, конечно, не у доживающих свой век преступников, до сих пор почитающих гитлера, а у их детей и особенно у ни в чём не повинных внуков.

• Враждебность по отношению к иностранцам в Германии и Австрии поразительна – или была поразительной даже и в конце 70-х – в восьмидесятых, когда я попала в эти края. Во Франции прохожие совершенно спокойно реагировали, когда я обращалась к ним по-английски, в Италии бросались мне на шею и пытались расцеловать, когда я пыталась что-то вымолвить по-итальянски. Но в Австрии... стоило мне раскрыть рот и задать вопрос о том, как куда-то пройти, по-английски, или произнести немецкое слово не с тем акцентом... на лицах прохожих – молодых девушек, родившихся уж точно лет через 12-20 после войны, вспыхивало такое отвращение, словно я – самый последний червяк, или какая-нибудь крыса, как их учили в школе. Сын немецкой учительницы и греческого дипломата Костас, с которым я познакомилась этим летом, рассказывал, что в конце 70-х, когда он учился в школе в Дахау, на уроке закона божьего священник задавал вопрос, почему убийство русского не является смертным грехом – правильный ответ на этот вопрос должен был гласить «потому что у русских нет души».

А на уроке биологии учитель ставил маленького Костаса перед классом и объяснял детям, что «таких», как он, то есть полукровок, следовало отправлять в «нужные заведения» (намёк на концлагерь в Дахау) и там расправляться с ними, «как следует». Потому что они «портят чистоту немецкой расы». Придуманная где-то в начале 19-го века германская нация (до тех пор люди в тех краях чувствовали себя принадлежными к различным мелким княжествам) каким-то образом решила, что она имеет все права быть лучше всех и всех остальных презирать – не зря ведь существует высказывание, что во всех немцах есть часть гитлера, что сам гитлер является просто сгущением, концентрацией того, что содержится в каждом его соотечественнике. В музее сопротивления гитлеровскому режиму я узнала, каково было число тех, кто пытался против этого режима бороться: 1.400 человек. На душу населения где-то 0,002 %. Так что не все были нацистами, но такое подавляющее большинство, и это большинство воспитывало современных немцев.

• Надо сказать и о том, кто это такие – молодые арабские мужчины, которым понадобилось мучить европейских женщин. В немецкой прессе объясняется, как трудно им жить, потому что по мусульманским правилам им запрещается вступать в половые контакты до свадьбы, бедняжечкам не разрешается жениться, пока не позволят отцы и пока не накопят денег, так что приходится терзать кого придётся: в Каире терзали своих, египетских девушек, ну а в Европе, стало быть, приходится истязать тех, кто очутился под рукой.

• Но можно ли поверить тому, что всё так просто, что этих скотов мучает избыток тестостерона, и поэтому – ничего не поделаешь...? Я думаю, что, очутившись в Европе, каждый из этих парней, пока он в одиночку ходит по улицам, пока он ещё не перестал быть человеком, чувствует давящее на него превосходство чужой цивилизации. Уважать себя легче, когда вокруг сотни таких же, как ты сам, а не одиночка, отданный на милость победителя, потому что эти чужие структуры воспринимается именно как победители, и что это – структуры, а не лично против них направленные силы, этого не различить. Но почему потоки энергий презрения или неприятия не вызвали такой подлой реакции со стороны арабских парней, а подлость, гущу подлости выманила на свет гостеприимная доброта масс встречающих? Крышка приподнялась, давление отпустило – объяснение не психологическое, а физическое или техническое: арабы распоясались и вытащили наружу свои половые потребности не тогда, когда на них давили привычным на них презрением, а когда какая-то часть из них пережила гостеприимство народа, которому расхотелось быть «уродливыми немцами» в глазах чеовечества, а госпоже Ангеле захотелось поверить, что в ней и в самом деле есть что-то от ангела – чему и удивляться, если с раннего детства к тебе обращаются с этим именем?

• Так что же это такое было – в ночь под Новый год? Можно ли это назвать вспышкой гнева? Нет, это был распоясавшийся удар в лицо человечности, именно распоясавшийся, обнаживший то, что ниже пояса, и в то же время это было тем же самым, что всегда возникает в таких случаях – не просто желанием продемонстрировать свою силу, а прежде всего желанием УНИЗИТЬ других – это то, что превалирует во всех попытках изнасилования, удачных или нет. Как солдаты, в приказном порядке насилующие сотни женщин противника, так и любой, подвыпивший или даже вполне трезвый в любой стране, протяни руку и найдёшь такого в первой попавшейся подворотне, и он считает, что себя уважать он сможет только в том случае, если ему удастся втоптать в грязь кого-то другого.

• Итак, в центре всех этих ответвлений стоит одно и то же – недостаток самоуважения, гордость, стремление почувствовать себя не тем, кого подавляют – и, как результат... Горы искалеченных трупов – это было. Тысячи орущих скотов – это есть.

• То, что в морях вокруг Европы пропадают сотни маленьких детей, не оправдывает мужчин, которые, в отличие от детей, достаточно сильны для того, чтобы выплыть, но недостаточно умны для того, чтобы притвориться – на худой конец хотя бы уж притвориться человеческими личностями, а не носителями определённых гормонов, к этим химическим веществам и сводимыми – не больше того. Стадо мычало, хватало, давило, щупало, грабило и издевалось – а что делал в это время ты, отдельный человек?

• После того, как всё это стало известно, на ступенях перед собором в Кёльне появилось несколько человек беженцев – их было то ли четверо, то ли семеро – с плакатами, на которых было написано, что им стыдно, очень стыдно за то, чем занимались их же собственные соотечественники в ночь под Новый год. Тысячи травили и мучили, а четверым или семерым стало стыдно – тот же самый процент личностей среди моря тех, которые сняли с себя это звание (вспоминаются строчки Мандельштама – про гремучую доблесть грядущих веков, про высокое племя людей!).

Почему превращение в нечеловеков вызывает такой очевидный восторг? Сродни ли он восторгу возвращающихся в водяную стихию – верно ли предположение, что мы (мы? Кто-то из нас? Или все?) любим возвращаться в то, из чего мы когда-то произошли? Вся жизнь вышла из воды, поэтому мы любим купаться. Люди произошли от зверей, поэтому... Но – стоп. Звери никогда такими не бывают. Этот сапиенс, имеющий в голове некий тормоз (задвижку), по способам причинения вреда себе подобным давно переплюнул всех зверей. Изощрённые пыточные способы – это прогресс? «Венец творения»? Уравновешивают ли все достижения человечества это изощрённое злодейство, никакому зверю недоступное? Стоило ли, в конце концов, сотворять это, нечто, так страстно мечтающее превратиться отнюдь не в зверя, а, если вернуться к определению австрийского писателя, в свой собственный орган выделения?

Прислано Наталией Малаховской для размещения в литературном блоге Николая Подосокорского

См. также:
- Публикации Наталии Малаховской в блоге Николая Подосокорского

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy


Tags: перепост
Subscribe

  • Сегодня я так

    уже не могу писать ручкой в тетрадке) Опять из дневника от седьмого мая 1986 года. "Тороплюсь записать о прочитанной книге. Завтра нужно отдать ее.…

  • Ну, с Праздником меня

    С Днем Главбуха России! Практически - второе 8 марта, правильно сказал pantv ))) Пути господни людей неисповедимы! Не мечтала,…

  • Поезда, самолеты. Полет

    Как, какими словами рассказать вам о моей любви к поездам, самолетам, автобусам и даже катерам? Как приятно засыпать, под убаюкивающий перестук…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments